Чикаго, 2003-й. Десятилетняя Сабрина Гонзалез Пастерски с восторгом влезает в кабину учебного самолёта Cessna. Её папа — человек-оркестр: адвокат, инженер-электрик и лётчик — наконец сдался под натиском её просьб научить летать.
Это не первая дочка пилота, влюблённая в небо. За сто лет до Сабрины в России маленькая Валя Гризодубова будет учиться летать у папы — и станет рекордсменкой перелётов, одной из создательниц гражданской авиации и героиней войны, командующей полностью мужским авиаполком. Но путь Сабрины окажется ещё неординарнее.
Уроков пилотирования Сабрине будет мало — она захочет досконально разобраться в том, как самолёты устроены изнутри. И лучший способ сделать это, по мнению маленькой Сабрины, — это… построить свой собственный. Из реального взрослого набора-конструктора Zenith CH 601 XL. В свободное от школы время, в родительском гараже. Когда самолёт будет полностью готов, четырнадцатилетняя Сабрина получит на него сертификат лётной годности и поднимется в небо.
Дальше — бакалавриат MIT за три года вместо четырёх с идеальным баллом (5.0), стажировки в Blue Origin и NASA и… внезапная любовь к фундаментальной физике. Её работу, написанную в двадцать два, процитирует сам Стивен Хокинг. На Сабрину посыпятся щедрые приглашения от миллиардеров и корпораций. Пресса окрестит её «новым Эйнштейном».
Отклонив все заманчивые предложения, Сабрина уедет в Канаду работать над задачей, которую учёные не могут разрешить уже целый век. Эта задача — примирить две главные физические теории современности: квантовую механику и общую теорию относительности. Каждая из них безупречно описывает свою часть реальности, но местами противоречит другой.
Сабрина создаёт не новую теорию с нуля (старые слишком хорошо разработаны и подтверждены, чтобы их выбрасывать). Она ищет общий язык, способный объединить их: своего рода «исходный код» мироздания, лежащий в основе законов как микромира (описываемого квантовой механикой), так и галактик (описываемых теорией относительности).
То, к чему её поиск на данный момент привёл, — не установленная неоспоримо картина мира. Это живая, широко обсуждаемая и постоянно дорабатываемая теория на самом переднем крае науки, имеющая и сильные результаты, и громких оппонентов. Но я хочу ею с вами поделиться, ведь взгляд на мир, который она предлагает, невероятно красив и подсвечивает что-то важное о нашей собственной жизни.
Спейстайм
Время и пространство едины — по крайней мере, так считает физика с 1908-го года, когда Герман Минковский, учитель Эйнштейна, предложил четырёхмерную модель вселенной: ширина, высота, длина и время. Он назвал её просто: пространство-время, spacetime.
О том, что пространство и время — разные грани одного и того же, люди разных веков догадывались задолго до Минковского. К примеру, народность бороро, по записям Клода Леви-Стросса, считает время и пространство неразрывными и строит селения в бразильских джунглях как модель космоса, сплетая воедино жизнь общины, окружающую среду и небесные тела.
На Западе, впрочем, умами с 17-18-го века владел Ньютон, сказавший, что пространство и время живут сами по себе, как пустая сцена и невидимые часы, тикающие для всех одинаково. Эйнштейн доказал, что Ньютон неправ, строгими расчётами — и проиллюстрировал знаменитым мысленным экспериментом.
Посередине ж/д платформы стоит человек. Две молнии одновременно бьют в оба её конца. Свет от вспышек доходит до него разом — и человек заключает: удары произошли одновременно. Но также мимо платформы на огромной скорости мчится поезд, а в его середине — второй наблюдатель. Свет передней вспышки летит поезду навстречу, задней — вдогонку. Значит, передний свет достигнет пассажира раньше, и он решит: передняя молния ударила раньше.
Ошеломляющий вывод Эйнштейна: правы… оба. Молнии ударили и одновременно, и по очереди — поскольку никакого единого времени нет. Одновременность — свойство не событий, а точки зрения наблюдателя, зависящей от его положения в пространстве. Значит, отдельно от пространства время не существует, это разные измерения одной и той же сущности.
В теории Эйнштейна, пространство-время — не метафора, а реальная геометрическая структура с углами и расстояниями между точек, которую, так же, как, например, магнитное поле, нельзя пощупать. Зато её можно искривить — и всё, что имеет массу, от дальних звёзд до нас с вами, активно её искривляет. В искривлённом пространстве-времени привычные законы могут не работать. Параллельные прямые могут пересекаться или расходиться, сумма углов может не быть равна 180 градусам…
Ньютон считал, что Земля притягивается к Солнцу некой силой. Эйнштейн сказал: никакой силы нет — просто Солнце своей массой искривляет пространство-время в «воронку». А Земля катится по «прямой», которая из-за искривлённости пространства оказывается замкнутой орбитой. Это и есть гравитация. Чем гравитация сильнее, тем медленнее течёт время, и наоборот. Может звучать безумно, но без этого знания мы не могли бы пользоваться спутниками, находящимися там, где время течёт иначе, чем на земле, и у нас не работали бы службы GPS и Глонасс. Без поправок на расчёты Эйнштейна навигатор у нас в телефоне уже через день ошибался бы на 10–11 километров, делая систему полностью бесполезной.
Но пока Эйнштейн описывал большое — звёзды, тяготение, саму геометрию мира, — другие изучали мир частиц. И оказалось, что он работает не менее поразительно и контринтуитивно.
Берлин, 1900-й. Макс Планк, человек консервативный до мозга костей, бьётся над узкой на первый взгляд задачей: почему раскалённое тело светится так, как светится, а не иначе? Формулы упрямо не сходятся с опытом. Тогда Планк решается на трюк, в который не верит сам. Он делает допущение, что энергия испускается не плавным потоком-волной, как считалось раньше, а порциями — крохотными неделимыми «пакетиками», которые он называет квантами.
Много позже он признается, что это был «акт отчаяния». Планк считал, что придумал чисто математическую уловку, — на деле же он открыл: мир на самом дне зернистый, как песок, а не гладкий и непрерывный. С этого началась квантовая физика. Пять лет спустя за квант ухватится… всё тот же Эйнштейн. Он покажет: свет не только течёт волной, но и существует порциями. Эти порции мы теперь зовём фотонами. Прежде всего за это, а не за теорию относительности, Эйнштейн и получит свою Нобелевку. По иронии, он поможет квантовой теории родиться, но всю оставшуюся жизнь будет с ней воевать: слишком безумный, с его точки зрения, мир она рисовала.
В 1913-м датчанин Нильс Бор заглянет внутрь атома и увидит: электроны могут быть либо на одной орбите, либо на другой, но никогда не между. Как если бы мы были либо внизу лестницы, либо на её верхней ступеньке, но никогда не посередине. Это контринтуитивное наблюдение сделает Бора патриархом квантовой физики. Он и единомышленники будут годами спорить с Эйнштейном, настаивая, что на уровне частиц мир непредсказуем и управляется случайностями и вероятностями, а не строгими причинно-следственными связями, как настаивал Эйнштейн. Когда Бора посвятят в рыцари, он сделает себе герб: знак инь-ян и латинский девиз «contraria sunt complementa», «противоположности дополняют друг друга».
Теория Бора, развитая Гейзенбергом, Шрёдингером, Борном и де Бройлем, будет гласить, что до момента измерения («когда на неё не смотрят») частица находится в суперпозиции (она «везде и нигде одновременно»). Именно акт наблюдения и измерения заставляет её «выбрать» конкретную позицию. Эйнштейн считал, что это абсурд. Он утверждал, что физика кажется случайной лишь потому, что квантовая теория неполна.
По его мнению, учёные просто ещё не открыли некие скрытые механизмы — «скрытые параметры» (hidden variables), и если бы мы эти параметры знали, то могли бы предсказать поведение частиц в будущем со стопроцентной точностью. Современные физики склонны поддерживать позицию Бора: даже спустя сто лет квантовая механика продолжает стоять на принципе неопределённости. Иллюстрировать это принято так.
Если взять фанерку с двумя узкими прорезями, поставить её напротив стены и стрелять в неё электронами — по одному, с большими паузами, то по всем привычным нам законам каждый электрон будет пролетать в одну из двух прорезей. Со временем на стене проступят две полосы напротив каждой прорези. Если поставить возле щелей датчик, измеряющий активность электронов, всё так и будет. Но стоит датчики убрать, как электроны начинают вести себя абсолютно иначе. Вместо двух ровных полосок напротив щелей они оставляют узор из множества чередующихся полос, ровно такой, какой даёт волна, прошедшая сквозь обе щели одновременно.
Каждый электрон, пока мы его не измеряли, каким-то образом побывал в обеих прорезях. Значит, не только волна света может быть частицей, как в случае с фотоном, но и другие частицы, например электрон, могут быть волной. Сам факт наблюдения меняет то, что происходит. Эрвин Шрёдингер описал частицу волной вероятности — облаком возможностей, размазанным по пространству. А Макс Борн объяснил, что это облако и есть предел нашего знания: физика умеет предсказать лишь вероятность того, где мы застанем частицу, но никогда — наверняка. Не потому что мы плохо меряем, а потому, что мир в своём корне непредсказуем.
Сам Шрёдингер пришёл от этих открытий в ужас и, чтобы высмеять сам себя, придумал знаменитого кота, который как бы и есть, и нет одновременно. Всё это звучит как горячечный бред — но это самая точно проверенная физика в истории. Её предсказания сходятся с опытом до двенадцатого знака после запятой; на этих расчётах держатся лазеры, транзисторы, вся электроника, томографы, светодиоды.
Проблема лишь в том, что одна из теорий (в её философской интерпретации) как бы говорит: мир логичен и предсказуем, в нём можно всё просчитать, да и время, возможно, и не течёт вообще — оно уже есть, как книга, и лишь разворачивается по мере нашего чтения, то есть жизни. Всё существует одновременно и никуда не движется, просто наш мозг не умеет охватывать вечность, и мы смотрим её кадр за кадром, как фильм. А другая теория говорит: нет-нет-нет, погодите, мы не можем с точностью предсказать даже то, что будет через секунду! Что с этим делать? Ответ ищет Сабрина Пастерски.
суть спора
Итак, есть две великие теории, и каждая по-своему безупречна. Но стоит поставить их рядом — они начинают спорить, будто рассказывают о разных вселенных на разных языках. Первое расхождение — гладкое против зернистого. У Эйнштейна пространство-время — сплошная, непрерывная геометрическая «ткань», которую можно сгибать плавно, как шёлк. В квантовом мире всё дробится на порции, скачет, существует рывками. Одна теория рисует мир текучим, другая — пикселящим.
Второе, и самое глубокое, — судьба против случая. Мир относительности предопределён: знаешь положение вещей сейчас — можешь, в принципе, вычислить всё будущее. Мир квантов вероятностен: даже зная всё, что возможно знать, ты предскажешь лишь шансы. Именно с этим Эйнштейн не смог смириться до конца жизни; ему принадлежит знаменитое «Бог не играет в кости». На что Бор, по легенде, ответил: «Эйнштейн, хватит решать за Бога, что Ему делать».
Пока территории этих теорий не пересекаются, обе работают превосходно. Но есть места, где колоссальная масса втиснута в исчезающе малый размер, — и там нужны они обе. Например, это недра чёрной дыры, где относительность требует одного, а квантовая механика — прямо противоположного, а уравнения выдают бессмыслицу: бесконечности, деление на ноль, физику, идущую вразнос. Гравитация — единственная из сил природы, которую до сих пор не удалось «квантовать», то есть переложить на тот же язык, что и все остальные силы.
Этим и занимается Сабрина в своей работе над созданием общего языка. Название этого языка — celestial holography, целестиальная — или небесная — голография. Да-да, от слова…
Голограмма
Калифорния, 1896-й. Психолог Джордж Стрэттон надевает очки, переворачивающие изображение вверх ногами. Первые дни он видит мир перевёрнутым — но вскоре мозг адаптируется, и мир, по свидетельству Стрэттона, «встаёт на место». Только теперь, когда он снимает очки, мир снова ощущается перевёрнутым — до тех пор, пока мозг не перестроится обратно.
Так Стрэттон проиллюстрировал то, что впоследствии разовьёт Фристон: наше восприятие — не непосредственное отражение реальности, а её реконструкция мозгом. И если мы, к примеру, привыкли думать, что видим мир трёхмерным, то… На самом деле это не так. Точнее, не совсем так.
Когда мы смотрим на мир, на сетчатке наших глаз появляется перевёрнутая, зеркально отражённая, плоская картинка. И уже из неё мозг мгновенно достраивает объём. С этим навыком мы не рождаемся — бинокулярные нейроны, клетки мозга, позволяющие переводить 2D в 3D, развиваются лишь к 2–4 месяцам, а ощущать глубину пространства и положение тела в нём мозг учится лишь ближе к полугоду и тренирует этот навык ещё пару лет.
Если вы, как и я, обладаете очень сомнительным глазомером, это может быть знаком, что из-за ограниченной подвижности вы не успели натренировать мозг на достраивание 3D в первые годы жизни. Идею, что из плоского можно достраивать объёмное, физика стала применять независимо от психологии в середине 20-го века.
Англия, 1947-й. Венгерский физик Денеш Габор ищет способ улучшить электронный микроскоп. Изобретённые к тому времени линзы с поставленными задачами не справляются. Габору приходит идея: а что, если не биться над линзами, а научиться записывать на плоскую пластину все свойства объекта, по которым потом можно восстановить объёмное трёхмерное изображение?
Помните, как R2D2 проецировал в воздух объёмную принцессу Лею? Вот это как раз оно. Так родилась первая голограмма (от ὅλος — «целый, полный, весь» и γράμμα — «запись, письмо, сообщение»). Реализовать идею удалось только в 1960-х с изобретением лазера; Габор получил за неё Нобелевку — хотя и с запозданием на пару десятилетий.
Сейчас голограммы есть повсюду: на банкнотах, кредитках, паспортах, акцизных марках… А ещё голограмма оказалась мощнейшей метафорой вселенной.
Всё началось с чёрных дыр…
От чёрных дыр к теории мозга
Чёрные дыры — реальные, но невидимые сгустки материи в пространстве-времени. Они рождаются из крайне массивных звёзд: те с помощью термоядерных реакций сжигают в ядре элемент за элементом, пока не останется одно железо, на котором термоядерные реакции глохнут.
Давление, мешавшее звезде сжиматься под собственной гравитацией, исчезает — и это за доли секунды схлопывает ядро, вызывая огромную ударную волну. Взрывная волна от этого сумасшедшего превращения ядра разносит все остальные слои звезды в клочья, и эти клочья — азот, кислород, фосфор, углерод, водород, сера… — разлетаются по вселенной, становясь материалом для новых звёзд, планет и… нас с вами.
Исследование 150 000 звёзд показало: 97% массы нашего тела — шесть элементов, пять из которых рождено внутри звёзд. А один (водород) старше любой звезды: он появился ещё в момент Большого взрыва. Астрофизик Саган описал это так: «Азот в наших ДНК, кальций в наших зубах, железо в нашей крови, углерод наших яблочных пирогов — созданы в недрах сжимающихся звёзд. Мы сотворены из звёздного вещества».
Долго считалось, что информация о звезде, схлопнувшейся в чёрную дыру, исчезает безвозвратно. Из чёрной дыры нет способа выбраться. Но и исчезнуть навсегда информация не может, ведь это противоречило бы фундаментальному принципу квантовой механики: информация не может быть уничтожена. Что он значит? Здесь физика подходит к идее, которую многие культуры и традиции интуитивно высказывали задолго до неё.
Представьте, что вы сожгли книгу. Бумага и чернила стали пеплом и дымом, но атомы, из которых те состояли, никуда не исчезли, они просто перегруппировались. Что же стало с текстом? С точки зрения квантовой механики, информация о том, как были расположены чернила, не может исчезнуть навечно, и если бы мы имели суперкомпьютер, способный измерить каждый атом дыма и пепла, текст можно было бы в точности восстановить. Материя — носитель, как бумага. Она вторична.
Первична информация — код, собирающий атомы именно в эту книгу, так же, как информация от среды, окружающей младенца, наполняет пустые нейроны мозга, с которыми он родился, конкретными данными, помогающими распаковаться ДНК. Булгаковское «рукописи не горят» и евангельское «в начале было Слово» для квантовой механики и теории информации — не просто красивая метафора, а вполне корректное описание реальности.
И, хотя это лишь один из возможных способов описывать реальность и её интерпретировать, с которым согласны многие из учёных (но далеко не все) — если он верен, находки Сабрины Пастерски обретают невероятно красивый смысл. Скоро к ним подберёмся, а пока сделаем шаг назад, чтобы полнее понять контекст, в котором она творит.
Если информация не может быть уничтожена, но и из чёрной дыры ничто вернуться не может, а чёрные дыры однажды (очень нескоро — через время, превышающее текущий возраст вселенной) растворятся… что станет с информацией из них? В 1970-х Стивен Хокинг выкатил расчёт, согласно которому, при испарении чёрной дыры информация должна быть утеряна. Но если это невозможно, как же эти расчёты могут быть верны? Ответ нашёл сам Хокинг с коллегами, Перри и Стромингером, спустя почти полвека, незадолго до своей смерти.
Возможно, информация не проваливается внутрь чёрной дыры вообще. Она просто… записывается на её двумерной плоской границе — «горизонте событий». Это как если бы все данные о комнате были записаны на её стенах, полу и потолке, а объём и всё содержимое комнаты было бы просто удобным способом распаковать эти данные. Вместо букв и цифр на плоской границе чёрной дыры информация фиксируется в виде особых узоров: квантовых состояний с почти нулевой энергией. Эти узоры назвали «мягкими волосами» чёрных дыр.
Благодаря мягким волосам, информация с горизонта событий не исчезнет, а по мере распада чёрной дыры вернётся обратно в космос. Это была гипотеза, но ей не хватало математического обоснования. Здесь в игру вступила работа 22-летней Сабрины, на чью математику, наряду с несколькими другими, Хокинг с коллегами опёрлись для описания своей гипотезы языком цифр. А Сабрина продолжила разработку языка, примиряющего квантовую механику и гравитацию. Для этого она задумала описать нашу 4D-вселенную языком 2D-квантовой теории, «нанесённой» на воображаемую сферу на самом краю мира.
Представьте, что вы вышли ночью в поле и посмотрели на звёзды. Над вами как бы раскинулся огромный сферический купол, на который нанесены точки звёзд. Пастерски мысленно (математически) раздвинула эту сферу до края вселенной, куда свет и гравитационные волны долетают через бесконечное количество времени.
Теперь представьте, что вы хотите перевести текст со сложного языка (законы гравитации в 4D-мире) на более структурно простой, но не менее точный язык (квантовую теорию на 2D-сфере). Печатая на компьютере, мы делаем нечто похожее: жмём на клавиши с разными буквами, а компьютер преобразует текст в бинарный код, где вместо букв всего два знака, 1 и 0, да и нет. Чтобы это работало, нужен жёсткий диск.
Для Сабрины такой жёсткий диск (или, в терминах её теории, экран) — та самая небесная сфера. По расчётам Сабрины, на небесной сфере можно расположить «код вселенной» — исходный код, из которого 4D-реальность проецируется с помощью света и гравитации. Это пока не доказанный факт, а рабочая гипотеза, у которой есть сильные результаты, но и пока нерешённые трудности, — но если окажется, что она верна, нашу вселенную можно будет назвать голограммой. Правда, с важными оговорками.
В жизни голограмма — лишь копия реального объекта. В физике Сабрины и 2D-код, и наша 4D-реальность одинаково реальны и синхронизированы — каждое действие в 4D-мире обновляет код на небесной сфере, а каждое обновление кода на небесной сфере обновляет 4D-проекцию. Это одно и то же событие, как и появление напечатанных букв на экране компьютера — то же событие, что и появление их бинарных кодов.
Если допустить, что теория Сабрины верна, наша вселенная — это квантовый код-узор на её краю и одновременно знакомый нам 4D-мир, существующий в длине-ширине-высоте-времени.
Давайте попробуем перевести это на язык философии. Если информация правда первична, возникает головокружительный вопрос: выходит, наши мысли, наша память, само ощущение «я существую» — тоже информационный узор, записанный квантовыми состояниями на границе вселенной, а не только химия клеток в привычном нам мире?
Для Китая Небо, Земля и человек — части одного, взаимно влияющие друг на друга. В Авраамических религиях Небо — это там, где живёт Бог и куда мы можем прийти после смерти, если храним верность Богу при земной жизни. В восточных религиях, поддерживающих идею перерождения, Небо — одна из точек такого перерождения. В коренных и шаманских традициях народов, живущих на разных континентах, Небо — верховный порядок, судьба и справедливость, а также Отцовская фигура, действующая в гармонии с Материнской (Землёй).
Может ли это невероятное единодушие человечества по поводу того, что Небо каким-то образом связано с нами и влияет на нас, а мы, возможно, влияем на него, находить подтверждения в науке? Как ни странно, да, как минимум на уровне теорий и предположений, включая теорию Сабрины Пастерски и её предшественников. Путь к одному из возможных ответов прокладывает квантовая механика.
Квантовая запутанность
Уже после смерти Хокинга группа физиков, также работающая над голографическим принципом, предложила альтернативный подход к решению проблемы возвращения информации в космос из чёрных дыр, основанный на квантовой запутанности. Квантовая запутанность — это связь между частицами, при которой их состояния описываются как одно целое, где бы эти частицы ни оказались, хоть на разных краях вселенной. При этом между ними невозможно найти никакого канала связи или другого способа прямой передачи информации.
Эйнштейн не верил, что запутавшиеся частицы могут мгновенно влиять друг на друга на огромных расстояниях. Он иронично называл это «жутким действием на расстоянии»). Он считал, что в частицах просто с самого начала заложены скрытые инструкции (так называемые «скрытые параметры»), как у пары ботинок, где один изначально левый, а другой — правый.
В 2022-м году Нобелевская премия по физике была вручена за то, что учёные Аспе, Клаузер и Цайлингер экспериментально доказали: Эйнштейн был частично не прав. Наш мир на самом фундаментальном квантовом уровне не обладает «локальной реальностью». Частицы действительно не имеют конкретного состояния до момента измерения и остаются связаны между собой, как бы далеко друг от друга они ни находились.
Кроме философии, их работа имеет колоссальное практическое значение: на основе опытов Цайлингер продемонстрировал первую в истории квантовую телепортацию. Это открыло путь к созданию защищённых систем связи (квантового интернета), которые физически невозможно взломать или подслушать.
И если вслед за Эйнштейном многие физики думали, что пространство — это готовая, непрерывная «ткань», на которой просто «разложены» запутанные частицы, то голографический принцип и исследования квантовой гравитации на одной из моделей вселенной привели к шокирующему выводу: самого пространства… не существует без запутанности.
Если представить геометрию нашего 3D-мира как свитер, то нити, из которых он соткан, это как раз квантовая запутанность (информационные связи). А ткань (пространство) — результат того, как эти нити переплетены. Если две точки в нашей 3D-вселенной находятся близко друг к другу (например, мой телефон и моя рука), значит, квантовые частицы в этих точках максимально сильно запутаны друг с другом: их связывает огромное количество информационных «нитей». Таким образом, пространство — это видимый геометрический эффект, создаваемый триллионами невидимых квантовых связей.
Теперь вернёмся к голограмме и 2D-коду на границе вселенной. На плоской 2D-границе находятся квантовые частицы. Они запутаны между собой в сложнейшие узоры, и эти узоры кодируют структуру нашей 4D-реальности. Если на 2D-экране возникает плотный узел из квантовых связей, в нашем 3D-мире в этом месте «проецируется» объект с сильной гравитацией — например, планета или чёрная дыра. Или наоборот, там, где рождается планета или чёрная дыра, на соответствующем месте 2D-экрана появляется сложнейший узор-запутанность.
Когда объект падает в чёрную дыру, его 3D-копия исчезает, но его фундаментальный 2D-код на небесной сфере, а также его следы на геометрии пространства-времени сохраняется. Он записывается в виде «мягких» частиц (гравитонов и фотонов с почти нулевой энергией) и эффекта памяти — изменений геометрии пространства-времени после прохождения гравитационных волн через него. Эти изменения часто называют «шрамами на теле вселенной».
Поскольку информация, по мнению многих физиков, первична и более реальна, чем материя, то и наше сознание — не просто побочный продукт работы клеток мозга. Это сложнейший информационный паттерн. По этой логике, вся динамика наших мыслей прямо сейчас может дублироваться и просчитываться в виде узоров квантовой запутанности на 2D-экране с краю вселенной. Есть даже одна теория сознания (Orch-OR), пытающаяся объяснить, как именно это может происходить. Её создали нобелевский лауреат по физике Роджер Пенроуз и анестезиолог Стюарт Хамерофф.
Эта теория несколько десятилетий считалась маргинальной, однако к 2026-му поднакопила экспериментальную базу и продолжает обсуждаться — как сторонниками, так и критиками. С учётом, что и существование чёрных дыр где-то полвека отвергалось как маргинальная экзотика — повороты в науке бывают разные. Так что я всё же об этой теории расскажу, а вы решите сами, как к ней относиться. В 1990-х Хамерофф и Пенроуз обнаружили, что внутри нейронов мозга есть крошечные белковые структуры — микротрубочки. По их мнению, эти микротрубочки работают как квантовые процессоры, обрабатывающие огромные массивы информации и способные удерживать частицы в состоянии суперпозиции (то есть одновременно и 0, и 1, и да, и нет).
Объединяясь в квантовую запутанность, все микротрубочки внутри одной клетки создают колоссальное число вариантов (больше, чем число атомов во вселенной). Когда оно достигает критического порога, пространство-время искривляется, и происходит коллапс волновой функции — то есть мозг делает выбор из бесчисленного множества вариантов. В этот момент мы переживаем вспышку сознания: мысль, эмоцию, решение. Если эта теория верна, наш мозг как бы «подключён» к общему квантовому коду вселенной через те самые информационные нити, которые сшивают пространство.
В теории голографии это приобретает особый смысл: квантовый код на 2D-границе вселенной содержит в себе все возможные варианты развития событий в суперпозиции. Это бесконечный океан данных. Если наше сознание как-то связано с этим кодом и может работать как «считывающее устройство» (что не доказано, относитесь, пожалуйста, к этому как к философскому размышлению, а не строгому выводу из математических и физических расчётов), то, возможно, мы как-то влияем на то, какую из 2D-кода мы получаем 4D-картинку. В этом случае мы не пассивные зрители в кинотеатре вселенной. Наше сознание — часть механизма, способного влиять на работу «проектора» в доступной нам части вселенной.
Конечно, это не доказанный факт, а лишь одна из возможных философских интерпретаций двух свежих, находящихся в разработке теорий, одна из которых (небесная голография Сабрины) считается уважаемой и обоснованной, а вторая (Orch-OR), хоть её автор и имеет Нобелевку, вызывает широкие споры и даже скепсис. Но если спустя десятилетия (или столетия) она будет уточнена и окажется в общем и целом верной, сколько смысла ретроспективно это дало бы всем нашим метафорам вроде Книги Жизни!..
Как бы то ни было, мы будем жить всегда — в тех, кого любим, в том, что мы создаём, и даже в частичках будущих звёзд — как прямо сейчас в нас живут частички звёзд угасших. Всё остальное — о нас, о мозге и о мире, в котором мы живём, — это захватывающая, ещё не дописанная гипотеза.
